– Яша! - крикнула мама в трубку таким голосом, будто Лешка вообще без уха остался. - Ты дома? - А где же еще, подумал я, если он по телефону отвечает. - Я сейчас своего младшего к тебе приведу. По-моему, у него отит! Спасибо! Бегу!

Она сорвала с вешалки старую папину ушанку, нахлобучила ее Лешке на голову и завязала тесемки. Алешка взвыл. Но мама уже тащила его на лестничную площадку и вызывала лифт. Я с интересом последовал за ними.

– Ма! - вопил Алешка, пытаясь содрать шапку. - Уже все прошло! Я пошутил.

– С ушами не шутят! - сказала мама, затаскивая его в лифт.

Яков Ильич был страшен - в белом халате, в белой шапочке и с круглым блестящим зеркалом на лбу.

– Ну-с, молодой человек, прошу, - и он величественно показал Алешке на кресло. - Нервных просим удалиться, - сказал он нам с мамой.

– Мы не нервные, - поспешила мама. - Мы - сочувствующие.

А сочувствовать было чему. Маленький Алешка съежился в громадном врачебном кресле и с ужасом смотрел, как Яков Ильич выбирает из кучи блестящих инструментов самую большую воронку. Мама даже зажмурилась.

– Снимайте головной убор, юноша.

– Не снимается, - отчаянно пролепетал Алешка. - Узел навечно затянулся.

– В нашем мире ничего нет вечного, - рассудительно ответил Яков Ильич и разрезал тесемки устрашающими ножницами. Такими только уши обрезать.

Потом он вставил воронку узким концом Лешке в ухо и пустил туда «зайчика» своим зеркалом. И долго в Алешкино ухо смотрел. Вытащил воронку, бросил ее в продолговатый тазик, взял себя за подбородок и сказал:

– Да-с… Если бы у меня были такие уши…

Мы с мамой замерли в ожидании самого ужасного. Сейчас он скажет: я бы их отрезал вот этими ножницами и выбросил бы в мусоропровод. И он продолжил как-то грустно-мечтательно:

– Да-с… Если бы у меня были такие уши, я стал бы самым счастливым человеком.